Вспомни 

• Название: Вспомни
• Автор: Элли
• Источник: 
• Рейтинг: PG-13
• Действующие лица: Дин, Сэм
• Дисклеймер: Ни на что не претендую, кроме, разве что, отзывов
• От автора: Стихотворение мое. Спасибо Bellena за поддержку и понимание. А так же за Идею!
• Краткое содержание: «Я мог бы тебе показать» – «Показать что, Дин?» – «Ну… наше прошлое?»

       Ты с резким, рваным выдохом просыпаешься, чувствуя на плечах тяжесть чужих ладоней. Перед тобой испуганное лицо брата... человека, который называет себя твоим братом.
       - Сэм, что? Опять видения?
       Тебе хочется задать один единственный вопрос: что значит опять? Но ты молчишь. В его глазах замешательство, смущение и стыд. Тебе кажется, он прочел незаданный вопрос в твоем взгляде - ваши лица слишком близко, чтобы хоть малейшая тень чувств могла остаться незамеченной, затаенной.
       Вы вместе уже месяц. С тех самых пор, как ты очнулся в обшарпанном номере мотеля, на скрипучей кровати, с перетянутой окровавленными бинтами головой и парнем, сидящем на стуле и крепко-крепко сцепившим пальцы в замок. Он тогда поднял голову, прошептал сухими губами: "Сэмми..." - и ты успел увидеть, как лопнула тонкая кожица на его нижней губе и выступила кровь, до того, как снова провалился во тьму.
       И вот он снова шепчет свое "Сэмми", а ты слышал его уже тысячу раз. И даже поверил, будто это действительно твое имя.
       - Все в порядке, - выдыхаешь ты и трешь лоб ладонью.
       Он отстраняется.
       За этот месяц ты успел присмотреться к нему. Ты уже знаешь, что прикосновения и объятия - это табу. Ты знаешь, что его смущение скрывается за улыбкой, а стыд - под опущенными ресницами. Знаешь, что он не умеет тебе врать, а если пытается, всегда отводит глаза. Знаешь, что его совесть - это всегда злость. Он никогда не скрещивает ноги, не курит, не ест овощей и не смотрит дневное ТВ. Разговоры по душам вызывают у него такой мощный внутренний протест, что ты боишься, как бы он не разорвался от напряжения, стараясь держать себя в руках. Он никогда не говорит о себе, о своих чувствах и переживаниях. У него всегда все окей. Но за него говорят глаза. А ты, оказывается, так хорошо умеешь читать по глазам... Как будто вы действительно братья.
       - Ты обещал сказать, если что-нибудь почувствуешь, помнишь? - спрашивает он хмуро, поднимаясь с твоей кровати. Он перекладывал вещи, когда с тобой случилось ЭТО... Видение? Кажется, он знает, о чем говорит, нет причин не верить. Почему-то мысль о том, что у тебя и раньше были видения, сейчас не пугает.
       - Все в порядке, - повторяешь ты.
       Он косится на тебя через плечо, продолжая вынимать из сумки рубашки и джинсы и кидать их на покрывало. Не верит. Ты бы тоже не поверил, наверное.
       - Я просто задремал.
       Он молчит.
       - И мне приснился ребенок.
       - Ребенок? - он приподнимает бровь и смотрит уже внимательнее. - Какой ребенок?
       Ты усмехаешься. Нелепица какая-то.
       - Лет четырех. Светловолосый мальчишка. Испуганный, с растрепанными волосами. Он... бежал по лужам под проливным дождем и... кричал... А потом он как будто подрос на год... нашел у отца пистолет на верхней полке на шкафу... нечаянно выстрелил... и свалился со стула.
       Он замирает. Глаза вдруг становятся острыми, пронзительными.
       - Что еще?
       - Больше ничего, - ты разводишь руками, уже жалея, что завел этот разговор. Ну, кому какое дело до глупых снов?
       - Дин?
       Он о чем-то сосредоточенно думает и не сразу отвечает.
       - Дин, ты слышишь?
       - Да.
       - В чем дело?
       - Ни в чем, Сэмми.
       - Нет, постой. Это же просто сон, верно? Какое-то глупое видение...
       Теперь ты произносишь это слово, и он едва заметно вздрагивает.
       - Ладно, - разворачивается к тебе. - Когда мне было четыре, мама как-то отвлеклась, а я выскочил на улицу в жуткий ливень. Я помню это, потому что слег с воспалением легких. Потом, когда мне было лет пять, уже уехав из Лоуренса, мы остановились с отцом в одном мотеле. Отец на десять минут отлучился в супермаркет за молоком. Я подтащил к шкафу стул, забрался наверх и достал из сумки, которую он прятал, пистолет. Когда прогремел выстрел, так испугался, что грохнулся на пол...
       Ты не понимаешь. Смотришь на него, наморщив лоб.
       - И что? Ты хочешь сказать, ко мне начинает возвращаться память? Таким странным образом?
       Он набирает в грудь побольше воздуха и какое-то время молчит.
       - Ну... - тянет он, наконец. - Первая история произошла, если верить отцу, еще до твоего рождения, Сэмми. Вторая, когда тебе и года не было. Ты, конечно, крутой экстрасенс и все такое... - он невесело усмехается.
       - Экстрасенс? - ты не знаешь, хохотать или плакать. То видения, то экстрасенс. Кто из вас ненормальный, а? Ты с твоими отшибленными мозгами и памятью, или человек, называющий себя твоим братом?
       - Ну... - снова тянет он. - Были у тебя кое-какие видения.
       И замолкает.
       Ты ждешь, потому что за месяц, проведенный рядом с ним, успел понять: иногда, чтобы его разговорить, нужно немного помолчать.
       - Ты не мог этого запомнить, - говорит он, и его голос звучит необычайно твердо.
       - Я же говорю: просто сон.
       - У тебя не бывает просто снов!
       - Тогда сделай одолжение, объясни мне, серому! Не жуй сопли, - не выдерживаешь ты.
       Он недоуменно моргает и вдруг смеется. И это раздражает еще сильнее, чем его мрачная мина "я все знаю, но тебе не скажу".
       - Раньше твои видения были связаны с одним... ммм, препоганым типом, - отсмеявшись, говорит он.
       - С желтоглазым демоном? - вопрос звучит буднично, и только внутри отдается какой-то истеричной дрожью. Браво, Сэм, ты уже научился делать вид, будто говорить о демонах, зомби, призраках и еще Бог знает каких тварях для тебя в порядке вещей. Кажется, вы с братом оба чокнутые.
       - Да, - нехотя признается Дин. - С желтоглазым. Что ты об этом помнишь?
       Надежда во взгляде.
       - Не больше, чем ты рассказал, - ты качаешь головой. Неужели ты действительно должен вспомнить ТАКОЕ? И он все ждет, и ждет, и ждет... уже месяц ждет, когда же это случится. Ты даже начинаешь испытывать какое-то мрачное удовлетворение вперемешку со злостью, когда в очередной раз отвечаешь на его вопрос "ничего". Возможно, ему придется прождать всю оставшуюся жизнь.
       - Ладно, - он снова разочарован. Странно. Каждый раз слышит одно и то же, и каждый раз пытается скрыть разочарование. - Я думаю, на этот раз это были мои воспоминания.
       С минуту ты обдумываешь его слова.
       - И как такое возможно?
       - Тебе лучше знать, - теперь и в его голосе прорывается раздражение. - Это ты у нас медиум. Может, скоро телепатом станешь?
       Ты не понимаешь, на что он злится. Ты ведь не сделал ничего неправильного.
       Он возвращается к своим вещам, и ты больше не задаешь вопросов.
       Вы решили осесть в этом городишке на пару недель. Точнее решил он, ты просто равнодушно пожал плечами. Дин сказал, что позвонит вашему старому знакомому и попросит его приехать - может, тот поколдует и найдет способ вернуть твою память? Ты не задумываешься над тем, верит ли он сам в свой план. Если судить по его словам, ты не так уж много потерял вместе с памятью. Дин не особенно распространяется, но того, что он тебе сказал, хватило на набросок мрачной, унылой картины вашей прошлой жизни. Рано умершая мать, погибший недавно отец, брошенный колледж, бесконечные мили дорог, мотели и сражения с призраками. Насчет последних ты сильно сомневался, не выдумал ли он это для красного словца. Но потом посмотрел в его глаза и... ничего он не выдумал. Если он и врет, то с полной уверенностью, что говорит правду.
       Ты даже стал подумывать о том, что, может, Бог с ней, с памятью? Меньше воспоминаний - меньше боли. Если верить Дину, ты не потерял ничего... Разве что братские чувства. А они стоят того, чтобы вместе с ними вернулась боль нескольких утрат? Нереализованные желания? Страх?
       Нужен тебе брат? Вы, кажется, были не слишком близки, раз он избегает разговоров по душам? Да ты и не лезешь... кто же полезет к незнакомому человеку с разговорами? Просто тогда, в самом начале, когда ты очнулся с раненой головой и услышал "Сэмми", тебе послышалась такая звериная тоска в его голосе, такая мутная, бесприютная боль...
       Ты не знаешь, какими путями бродят твои мысли в этот вечер. Кажется, в них нет логики. Но, глядя невидящим взглядом на экран "твоего" ноутбука, ты вдруг спрашиваешь:
       - А если действительно телепатия?
       Он не сразу понимает, о чем ты. Отвлекается от кружки с горячим кофе и смотрит на тебя вопросительно.
       - Это не первый случай, - нехотя произносишь ты, - за этот месяц. Когда я... ну, видел кое-что... о тебе.
       - Обо мне? - кружка с кофе окончательно забыта.
       - Ты показывал старые фотографии, - ты пожимаешь плечами и стараешься, чтобы голос звучал непринужденно. Но как можно оставаться непринужденным, обсуждая такие вещи?
       - И что? - осторожно спрашивает он.
       - У меня все время мелькают перед глазами какие-то обрывки, когда я... - ты запинаешься. Он ждет, и ты все же находишь в себе силы выдохнуть, - когда я смотрю на тебя.
       Не сказать, что он удивлен.
       - А причем здесь фотографии?
       - Я вижу тебя в детстве.
       Ты задерживаешь дыхание, ожидая его реакции.
       - Наверное, к тебе действительно возвращается память, - вот теперь он взволнован. Вскакивает со стула и подходит ближе, протягивает руки, собираясь схватить тебя за плечи, но так и не прикасается. Делает широкий жест:
       - Рассказывай, Сэмми. Все, что помнишь.
       - Ничего я не помню, - устало бурчишь ты, закатывая глаза.
       - Ладно, ладно, что ты видишь в этих видениях? - он нетерпеливо плюхается на соседнюю кровать напротив тебя.
       Он решил, что ты вспоминаешь, ему просто нужно доказательство. Ты усмехаешься про себя, потому что можешь представить его разочарование, а может, и испуг, если окажется, что ты действительно каким-то образом... читаешь его память.
       - В три года ты обматерил соседского мальчишку, и отец на две недели запретил тебе гулять, - говоришь ты таким тоном, словно читаешь лекцию. Все никак не можешь понять, действительно ли это кусочки чужой памяти, и тот милый светловолосый мальчонка - маленький Дин, или же все куда прозаичнее, и твое подсознание просто-напросто выдает порции бессмысленного бреда.
       - Не помню такого, - Дин пожимает плечами. - Три года, говоришь... это ж я под стол еще пешком ходил?
       - Может, ты, а может, и нет.
       - Дальше, - он дергает головой.
       - В три года и семь месяцев папа пришел счастливый и торжественно сообщил, что ты скоро станешь старшим братом. В окна били солнечные лучи, а ты сидел на диване, щурясь от яркого света, и пыжился от гордости.
       Дин хмурится. Если это его воспоминания, ты никак не мог о них узнать: тебя тогда еще не было, а он был слишком маленьким, чтобы помнить.
       - Ты меня пугаешь, Сэмми.
       Ты перечисляешь случай за случаем, событие за событием, и кажется, что все это время Дин смотрит на тебя, не мигая. Ты опускаешь подробности, хотя временами трудно удержаться и не описать, как блестели на солнце золотистые волосы мальчика из "сновидений". Или какие смешные зеленые штаны купил ему отец на пятилетие. От упоминания о штанах Дин вздрагивает. Должно быть, это первое событие из твоего путанного, обрывочного рассказа, за которое уцепилась его память.
       - Ты не можешь этого помнить, - говорит он недоверчиво.
       - Я ничего не могу помнить, - произносишь ты со вздохом. - И никогда уже не вспомню.
       Вы оба знаете, что твое состояние не может быть результатом черепно-мозговой травмы. Ты выяснил это, как только удалось впервые взять в руки ноутбук. Никаких симптомов, кроме поверхностной раны на голове - мозг цел и невредим. Ты просто очнулся за те три минуты, что скорая помощь ехала от больницы до того мотеля. Брат потом сказал, что нашел тебя уже таким - на кровати, с перебинтованной головой. Странно, правда? Ты не помнишь, чтобы делал это. Не помнишь, как поранился. С другой стороны, ты вообще ничего не помнишь. Так стоит ли удивляться?
       Ты не уверен, что хотел бы знать, что с тобой стряслось, потому что подозреваешь, что ответ может тебе не понравиться. Когда приехала скорая, Дин настоял, чтобы ты отправился в больницу, и тебе сделали рентген. Не обнаружилось ни переломов костей черепа, ни кровоизлияний. Память стерлась начисто, но врачи лишь развели руками: в их практике такой случай встретился впервые, и объяснений ему они дать не в силах.
       Дин решил, что тут не обошлось без желтоглазого демона, и если это на самом деле так, лучше тебе действительно оставаться в блаженном неведении.
       Но именно сейчас в тебе вдруг просыпается дух противоречия.
       Ты резко поднимаешься с кровати, даже в глазах темнеет. На пару мгновений зажмуриваешься.
       - А давай проверим, - произносишь ты в каком-то возбужденном предвкушении.
       Он смотрит на тебя удивленно.
       - Что?
       - Умею ли я читать память.
       - А ну скажи, о чем я сейчас думаю?
       Ты смотришь в его глаза и не видишь ничего, кроме угрюмой враждебности. Кажется, идея с проверкой ему не по душе.
       - О том, не пошел бы я на хрен, - предполагаешь ты.
       - Не угадал.
       - А ты вспомни о чем-нибудь, - ты медленно подходишь к нему. Он неосознанно напрягается на своем стуле, чуть отодвигается, как будто эти полдюйма помогут ему отгородиться от тебя. Тебе даже успевает показаться, что он боится... Боится? Тебя? Твоих чертовых видений? Или того, что ты просто подойдешь ближе?
       - У меня идея, - говоришь ты почти весело. На самом деле это даже не идея, это бредовое озарение. Ты подыгрываешь чокнутому парню, называющему себя твоим братом. Подыгрываешь от злости, потому что знаешь, действительно ЗНАЕШЬ, что этот человек тебе - никто! Что он влез в твою жизнь, душит тебя своей чертовой заботой, носится с тобой и трясется над тобой, рассказывает сказки и просит в них верить. Он все чаще и чаще раздражает тебя просьбами вспомнить что-нибудь из детства, не понимая, что вспоминать НЕЧЕГО. Ничего не было и нет. Ты здоров и полон сил. Даже если с твоей памятью не все ладно, это не значит, что ты не можешь начать все сначала.
       Он просто чувствует, что не нужен тебе. И плетет какие-то сети, наседает со своими идиотскими вопросами.
       Что ж, ты подыграешь ему.
       - Желтоглазый демон очистил мою память ради какой-то особенной цели, - говоришь ты. Главное - не расхохотаться. Пусть он думает, что ты ему веришь. - Может, это должно помочь мне стать телепатом? Развить способности? Давай проверим.
       - Как? - бормочет он, напряженно глядя на тебя снизу вверх.
       - Давай я попробую что-нибудь "прочитать".
       Он пожимает плечами и откидывается на спинку стула, нервно барабаня пальцами по краешку столешницы.
       - Попробуй.
       Какое-то время ты смотришь на него, пытаясь сосредоточиться. Сводишь брови, между которыми тут же залегает глубокая складка, сжимаешь губы в полоску, морщишь лоб. Лицо у тебя теперь напоминает печеное яблоко, но ты не можешь этого видеть. И Дин не может, потому что смотрит в сторону.
       Минута, две минуты безуспешных попыток.
       - Может, сядешь уже? - раздраженно спрашивает он, кидая на тебя беглый взгляд. - Или так и будешь надо мной висеть?
       - Не работает, - заключаешь ты, не двигаясь с места. Тебе вдруг хочется вбить этот вывод ему в голову, чтобы он, наконец, признал очевидное: ты его не помнишь, он тебе - чужой человек, и все эти домыслы, весь этот бред о снах, видениях и телепатии - все это разговоры в пользу бедных!
       - Дин? - с нажимом произносишь ты, пытаясь заставить его поднять взгляд. - Слышишь? Не работает!
       Для убедительности ты даже вскидываешь руку и машешь у него перед носом. И тогда он вскакивает, отталкивая твою ладонь, отталкивая тебя за плечи...

       - Папа, я не хочу в школу! Мне не нравится наша учительница! Она ведьма! Не пойду в школу, не пойду, не пойду, не пойду-у-у-у...

       Тонкий детский голосок звенит в ушах, разрезает наполнившееся низким гулом пространство. Стены комнаты закручиваются спиралью и мутнеют, их заволакивает серым туманом, и сквозь него летят голоса...

       - Это всего лишь ручка, Дин! Тонкая перьевая ручка!
       - Нет! Нет-нет-нет! Как ты можешь знать, если ты не видел?
       - Тише, ты разбудишь брата...
       - У нее острое перо, она вырезает им всякие знаки на коже жертвы... Не пойду в школу!!!

       - Сэмми?
       Ты широко распахиваешь глаза, и мало-помалу клочья серого марева расползаются под напором твоей воли. Ты полулежишь на полу, перекатываешься на руку, чувствуя в локте и во всем правом боку боль.
       - Сэмми, прости. Господи, я не хотел... Ты на ногах не стоишь! - это Дин. Он подхватывает тебя под руку и тащит вверх. - Голова кружится? Тошнит?
       Ты часто-часто моргаешь. Еще с минуту комната продолжает слегка раскачиваться, и Дин поддерживает тебя под локоть, а потом все стабилизируется. Ты выдергиваешь руку из его хватки и идешь к кровати, потирая ушибленный локоть.
       - Ты не хотел идти в школу, потому что учительница показалась тебе ведьмой, - угрюмо произносишь ты, глядя в пол.
       - У нее... - Дин садится напротив, - была перьевая ручка. Я вычитал в какой-то отцовской книжке, что ведьмы иногда используют странные инструменты... Мне было...
       - Семь лет.
       - Ты так четко определяешь возраст? - он уже ничему не удивляется. Самое смешное, что ты тоже. Твоей злости как не бывало.
       - Двадцать пятое сентября восемьдесят шестого года, - ты поднимаешь на него глаза и грустно улыбаешься. Выходит, это правда? Выходит, ты действительно сумасшедший?
       - Получилось, - бормочет Дин, ероша волосы на затылке.
       - Это потому что я до тебя дотронулся.
       - Что? Почему ты думаешь... раньше ведь не дотрагивался?
       - Раньше все было спонтанно. А сейчас нарочно.
       - Знаешь, - он фальшиво ухмыляется, - дурацкие эксперименты. Ты помнишь больше меня самого.
       Тебе лень лишний раз возражать, что ты НЕ ПОМНИШЬ, просто видишь, слышишь, чувствуешь. Ты устало откидываешься на кровать и закрываешь глаза. Слишком рано, чтобы спать, но заняться нечем. Ты отказываешься думать о том, что только что произошло. Теперь, после вспышки гнева, ты спокоен. Неестественно спокоен.
       И есть ли что-то странное в том, что наутро ты твердо знаешь, как нужно поступить?
       Ты встаешь чуть свет. Дин еще вовсю сопит, уткнувшись носом в сгиб локтя. Одеваясь, застегивая пряжку ремня, вытаскивая из-под кровати сумку с одеждой, ты не смотришь на его широкую спину: на расслабленные рельефные мышцы, на изогнутую линию позвоночника, на родинку под левой лопаткой. Незнакомый, чужой мужчина на соседней кровати. Это нелепо. И пугающе. Это слишком нервирует и внушает неприязнь, чтобы позволить этому продолжаться.
       Уже протянув руку к дверной ручке, ты вдруг слышишь за спиной:
       - Куда-то собрался?
       О, нет... Только не очередная порция разбирательств. Рука, держащая перекинутую через плечо ручку сумки, безвольно разгибается, и сумка соскальзывает с плеча, стукается об пол. Внутри ворочается ставший уже привычным комок злости.
       - Куда-нибудь, - отвечаешь ты, поворачиваясь, глядя в настороженные, далеко не сонные глаза. - Подальше отсюда.
       Дин садится на кровати. Полуголый мужик на соседней кровати. Брат? Черта с два!
       - Почему?
       - А ты не знаешь, - ты опираешься плечом о закрытую дверь. Ладно, ты можешь потратить несколько минут на объяснения, если он сам так непроходимо туп. От тебя не убудет. Главное - ты принял твердое решение.
       - Я думал, что все объяснил тебе...
       Наивный. Ты усмехаешься и закатываешь глаза к потолку. Господи, до чего наивный!
       - И, по-твоему, одних объяснений достаточно?!
       - Ты видел фотографии...
       - Кучка детских фотографий!
       - Ты мне не веришь, - констатирует он.
       - Верю.
       Это заявление ставит его в тупик, и он смотрит на тебя... растерянно? За прошедший месяц ты ни разу не видел его растерянности.
       - Тогда в чем проблема, чувак?
       - Слушай, - не сорваться, только не сорваться на резкий, обвиняющий, нетерпеливый, обиженный и еще Бог знает какой тон! - Ты показываешь мне кучку фотографий, и я верю, что это действительно мы с тобой. Ты рассказываешь мне тонну бредовых историй... ладно, черт с ним, и не такое случается. Допустим, в них я тоже верю. Ты носишься со мной, как курица с яйцом - я ценю заботу, но, черт возьми, я не калека и не умственно отсталый! Не даун, не инвалид, не контуженный. И мне не нужна забота. Ясно? Можешь сколько угодно распинаться, доказывая наше родство, или ходить за мной попятам, прикрываясь кровными узами. Дело не в моей вере, Дин! Дело в том, что сейчас рядом со мной ЧУЖОЙ мужик, которого я НЕ ПОМНЮ. Брат ты мне или не брат, это ничего не меняет. Жить с тобой в одной комнате ненормально. Поэтому я ухожу.
       Ты ждешь, что он начнет возражать. Или канючить: но как же, ты ведь еще можешь вспомнить, Сэмми (ненавижу Сэмми!!!), память еще можно вернуть... Но он не возражает. Только смотрит на тебя по-прежнему растерянно и недоверчиво.
       Точка поставлена. Ты вскидываешь сумку обратно на плечо, разворачиваешься... и снова тебя останавливает его голос.
       - Опять сбегаешь, Сэм...

       - Что? Уезжаешь? - я не мог поверить. Не получалось. Да, они с отцом подчас не слишком ладили... ну, хорошо, совсем не ладили, но уезжать? Бросать семью, охоту, поиски Желтоглазого...
       - В Стэнфорд, - сказал Сэм, и я почувствовал... не знаю, что я почувствовал. Воду, текущую сквозь пальцы. Секунды, капающие в прошлое. Хм... это так по-сэмовски, подбирать красивые сравнения. Но в тот момент это не было пустыми словами. Это было у меня внутри.
       - Отец в курсе?
       Он вскинул голову - упрямое движение, знакомое с самого детства.
       - А ты спроси у него.
       И закинул на плечо сумку.
       - Увидимся.
       Больно... больно... больно... боже, как больно...

       Ты опираешься о стену. На этот раз лбом и ладонью. Тяжело дыша, медленно перекатываешься по ней, прижимаешься спиной и смотришь сквозь полуприкрытые веки. В груди стихают отголоски чужой боли. ЕГО боли, долетевшей до тебя сквозь года.
       К тому моменту, как ты облизываешь пересохшие губы, Дин уже понимает, что с тобой снова не все ладно. Он по-прежнему сидит на постели - еще бы: чужой мужик в одних трусах. Это были его табу: никаких объятий, никаких обжиманий - никаких соплей! Теперь к ним прибавилось еще одно: никаких голых мужиков.
       - Что на этот раз?
       Ты не отвечаешь. А что изменится? Ты вспомнишь его? Это прекратится?
       Злости снова будто не бывало, и тебе неожиданно кажется, ты понимаешь... во всем этом хаосе цепляешься за какую-то мысль. Раздражение накапливается, выливается в злость: этот человек чужой, чужой, чужой - от этого хочется взвыть, а от него - сбежать, чтобы не видеть. Родственников не выбирают, но их хотя бы помнят. Ты не видишь смысла дольше оставаться рядом с ним, само его присутствие тяжело выносить... Но стоит появиться... видению? Воспоминанию? И ты успокаиваешься. Словно получаешь оправдание того, что до сих пор не ушел.
       - Сэм, - Дин, наконец, тянется к перекинутым через спинку стула джинсам, натягивает их на ноги и встает. - Куда ты пойдешь?
       Его голос звучит почти спокойно. Может, чуть-чуть взволнованно - он не может не быть взволнованным из-за твоего очередного видения. И тебе вдруг становится интересно: а звучал ли его голос так же и тогда, пять с половиной лет назад? Слышал ли тот, другой, настоящий, помнящий Сэм ту безнадежную боль, в которую ты только что окунулся?
       Ты снова не отвечаешь. Сейчас ты думаешь о том, что может быть... ты действительно потерял что-то... и именно отсутствие этого чего-то так сильно злит тебя?
       - Дин, - ты знаешь, что должен спросить. Пусть он не ответит - ты почти уверен, что он не ответит! Хотя как ты можешь быть уверенным в чем-то, если не пробовал?
       - Мы были очень близки раньше? Ну, до того, как...
       Слова обрываются, замирают на губах невысказанными. Он может тебя высмеять. Может дать честный ответ. В конце концов, за этот месяц ты неплохо изучил его реакции, даже обнаружил пару-тройку болевых точек.
       Но ему удается тебя удивить.
       - Не знаю, Сэмми, - произносит он отстраненно, словно сам пытается вспомнить. Потом все же усмехается - не весело, скорее, по привычке. - Я готов за тебя... ну, знаешь... Отец продал душу за меня и вот... наверное, заразная штука... Я хочу сказать, я что угодно сделаю, Сэмми. Все, что угодно, лишь бы защитить тебя. Отец как-то умудрился превратить это в мою прямую обязанность, но правда в том, что это давно перестало быть обязанностью. Это уже смысл жизни.
       - А я?
       - Что - ты? - не понимает он.
       - В чем моя обязанность? Где мой смысл жизни?
       Он смеется, на этот раз веселее, искреннее.
       - Наверное, влипать в истории и драть нервы.
       Не то чтобы ответ тебя удовлетворил, но кое-что все же проясняется. Вы были семьей. Не так называемой, а самой настоящей. Крепкой. Не слишком дружной, раз тебе приспичило сбежать в колледж, но это и не важно.
       - А почему ты спрашиваешь? Сэм?
       - Мне бы хотелось вспомнить, - теперь ты усмехаешься и разводишь руками, - чтобы все это прекратило быть пустым звуком.
       Усмешка гаснет, когда ты встречаешься с ним взглядом, и он произносит - серьезно, твердо, но тихо:
       - Я бы мог тебе показать.
       Ты не успеваешь сообразить, о чем речь, а он уже продолжает, будто боится, что ты сообразишь:
       - Я потерял маму, потерял отца... Я не хочу потерять еще и тебя. Это нелепо. Черт, - он запускает растопыренные пальцы обеих рук себе в волосы, проводит ладонями по голове. - Если это проделки желтоглазого, твой уход ему только на руку, Сэмми. Может, он хочет, чтобы ты ушел? Может, это очередной эксперимент над нами... над тобой? Мы должны справиться, понимаешь? Вместе. Мы никогда не пасуем, мы сражаемся. И я не дам тебе уйти, потому что это будет... - он облизывает нижнюю губу, чуть прикусывает ее - еще одно знакомое движение, - а потом выдыхает, - конец.
       Но из всей его речи ты все равно запоминаешь лишь первое предложение.
       - Показать что, Дин?
       - Ну... - он снова смущается, пожимает плечами, неловко усмехается, - наше прошлое?
       Ага. То есть, он думает, ты обрадуешься, если на тебя обрушится тонна его воспоминаний? Или надеется вывалить на тебя какие-нибудь слезливые моменты, избранные им самим для пущей убедительности ваших теплых братских чувств?
       - И что мне это даст? - ты стараешься говорить хладнокровно.
       - Память, - произносит он тихо.
       Да... память у вас теперь одна на двоих... и он готов поделиться...
       Ты снова ставишь сумку на пол и возвращаешься в комнату. Тяжело опускаешься на свою незастеленную кровать, будто прошел уже не один десяток миль. Дин не уговаривает тебя, не начинает расписывать все плюсы своего предложения, не произносит всех тех правильных, нужных слов, которые непременно произнес бы посторонний человек, которому позарез нужно чего-то от тебя добиться. Он молча ждет, потому что и правда знает тебя с пеленок.
       В эти несколько длинных, затянувшихся минут ты размышляешь, что еще, кроме памяти, ты получишь от соприкосновения с его разумом. Совпадет ли его интерпретация событий с твоей, забытой? Что изменится в твоем отношении к нему? Ведь, по сути, он предлагает не просто воспоминания, он предлагает кусочек души: свои переживания, свою боль, свою радость... Или он не осознает этого? Ну, да, ведь ты не сказал, что видел его глазами, а значит, и чувствовал вместе с ним. Будет ли это честно по отношению к нему? Ведь существуют же рамки... личное пространство, внутренний мир, в который доступ заказан.
       - Если ты сейчас пытаешься оценить моральную сторону и определить, насколько гуманно вторжение на частную территорию, избавь меня, ради Бога! - кривится Дин.
       - Но ты не понимаешь...
       - Да где уж мне! Я же тупой-претупой, уродский-преуродский дурак.
       - Что?
       - Проехали. Считай, что у тебя есть разрешение, - он отворачивается и идет к столу. - Я сейчас выпью кофе, а потом начнем, идет?
       Вот так оно и бывает. Ты еще ни слова не сказал, а он уже все решил, составил план и выполнил первый пункт!
       Пока он пьет кофе, ты думаешь, что сесть рядом с ним, взять за руку и заглянуть в глаза будет... немного двусмысленно. В глаза можно и не заглядывать. Прикоснуться, например, к плечу.
       Что за бредовые мысли!
       Когда он отставляет пустую кружку, усаживается на кровать и улыбается, ты садишься рядом. Под его притворной бодростью кроется нервозность, и не нужно быть медиумом, чтобы ее почувствовать. Он слишком небрежен в движениях. А от твоего прикосновения к запястью едва ощутимо вздрагивает. Боится... Все табу разом летят к черту, а, Дин?
       Ты опираешься левой рукой о матрац и подтягиваешь под себя левую ногу. Так удобнее, хотя твое колено оказывается сверху поперек его бедер. Ничего, потерпит. Он и не возражает.
       - Готов? - спрашиваешь ты. Внутри что-то начинает подрагивать, грозя перерасти в истерику.
       - Готов, - отзывается он. - Только не лезь, куда не просят, окей? Я имею в виду...
       - Как получится, - обрываешь ты, потому что сила... неведомая доселе, странная, влекущая, уже тянет тебя за собой. Кончики пальцев на чужом запястье начинают гореть, жилка под ними бешено пульсирует. Ты хочешь сказать, что все в порядке, уже открываешь рот, чтобы успокоить его, но не успеваешь.
       Ничего не успеваешь.

       Я знаю, что отец ведет дневник. Он прячет его в дорожной сумке и, когда думает, что его никто не видит, вынимает и пролистывает.
       Дневник толстый, в потрепанной кожаном переплете и с пряжкой. Ему, наверное, лет сто. Ну, ладно, не сто... Но десять - точно. До чего же любопытно, что он там прячет? Воспоминания о маме? Старые фотографии? Уж не туда ли пропала то черно-белое выцветшее фото из нашего старого альбома, который отец всюду таскает с собой в багажнике Импалы? У него еще краешек оторвался... и все мятое... Оно стояло в рамке на полке в комнате Сэмми. Не сгорело. Папа потом нашел его на развалинах - даже стекло не разбилось от жара, только закоптилось и треснуло в двух местах. Сэмми там три месяца. Крепкий малый. Глаза мутные, пустые, а между бровей складка, как будто он уже тогда решал в уме задачки по физике.
       Ненавижу физику.
       Мама на той фотографии была красивая. Я мало что помню на самом деле. Пожар помню, много огня. А маму смутно. Не знаю, может, я вообще помню не маму, а старые фотографии из альбома, который отец хранит в багажнике?
       Отец что-то прячет под кожаной обложкой, а мой отец - самый хороший отец на свете! Я бы тоже хотел вести какие-нибудь записи для потомков, но… я и дневник? Если Сэм узнает, он же засмеет и задразнит. Он ведь не в курсе, что у папы есть дневник. А я ему и не скажу. А кроме того, для дневника нужна тетрадка, как у папы, в кожаном переплете, иначе не интересно. Но я поглядел на цены… Очешуели они совсем! Тридцать баксов за кусок кожи и стопку листочков! А я еще Митчу Уоллесу должен пятерку за прошлый четверг - продулся в покер. Митч блефовал, это как два пальца, но не пойманный не вор. В следующий раз надеру ему задницу. Слово Винчестера! Вот если бы пойти на охоту, забить оборотня и вырезать из его шкуры обложку…
       Правда, я все равно не знаю, что там писать, в этом дневнике. Хоть бы одним глазком заглянуть в папин…

       Медленно сходим с ума. Невада, какой-то задрипанный городишко близ Голдфилда - не помню точно, все названия в кашу смешались. Жарища под сорок, кондиционер в комнате чихнул и скончался. Я пытался его починить, но он, видать, с концами. Дуреем от скуки и пота. Сэм валяется на кровати в одних трусах задом кверху и что-то читает, как будто ему все пофиг, а я уже перечистил все стволы, два раза вымылся в душе, съел три чизбургера и сорок семь раз отжался от пола.
       На сорок восьмом позвонил отец и сообщил, что вернется завтра. Что ж, еще сутки пялиться на голо... читающего Сэма.
       Хотя тут через квартал забегаловка есть. Пойти, что ли, на автоматах сыграть?

       А это оказался не призрак! Зомби. Видели, как гниющий труп выбирается из могилы и топает к тебе на полусогнутых с гортанным рычанием, а вонища такая, что слезы из глаз?! Вот и я не видел... Черт, обидно до ужаса. Отец мог бы взять меня с собой ...
       Но не взял.
       Два ночи.
       Мы торчим в мотеле и в четырнадцатый раз смотрим "Рассвет мертвецов". Сэм сидит рядом. Хлопья в его тарелке забыты. Он давно перестал ими хрустеть и теперь во все глаза таращится на экран. Забыл о том, что нужно делать вид, будто ни капельки не боится. Я вижу, как он мочалит уголок покрывала пальцами, чувствую, как прижимается ко мне боком и вздрагивает. Ничего, пусть привыкает, будущий охотник.

       Флагстафф, Аризона.
       Я дарю Сэму гильзу от отцовского Бенелли XM1014. Говорю, что собственноручно вытащил из кишок зомби. Радости у мелкого полные штаны. Даже как-то неудобно... Вдруг узнает, что я ее на дне отцовской сумки раскопал? Смотреть мне тогда на его надутую физиономию, не пересмотреть.

       Это чудо выменяло мою гильзу на сборник со стихами какого-то мужика. Роберта Берна... Или Бёрдса... Знал бы, что проср... профукает, оставил бы себе.

       Великий день! Папа берет меня с собой на охоту! Хотя какая там охота: всего-то пробраться в архив и стащить пару рукописей, которые отцу отказались дать. Но это лучше, чем умирать от безделья в гостиничном номере рядом с братом, читающем стихи!
       Сэмми проникся ко мне сочувствием и решил морально поддержать. По-братски спасти от скуки.
       Я бы посмотрел телек, но, во-первых, у них тут не оказалось спутниковой антенны, а во-вторых, самого ящика тоже не оказалось. Нет, он гордо стоит на тумбе в углу, покрытый дюймовым слоем пыли. Древний - я, наверное, еще не родился, когда его выпустили. Но у него барахлит пульт и показывает единственный канал. Animal Planet. Ничего так канал, вот только надоели зверушки. За первые сутки просмотра я узнал все о мандрилах. Знаете, кто такие мандрилы? Это здоровые красножо... (Сэм зудит, чтобы я не ругался, ага) - короче, мандрилы похожи на Банни Бартона, школьного капитана команды по бейсболу из Хадсона, где мы с Сэмми в прошлом году учились.
       В общем, Сэм решил, что меня нужно развлечь. И развлек, как умел…

       - Дин, я тут стихотворение сочинил...
       И смотрит так выжидающе. Глазищи темные, влажные, как у щенка. Чувствую - пробирает. До косточек пробирает.
       С ума сойти, мой мелкий пишет стихи!
       - И что?
       - Хочешь, почитаю? Только обещай, что не будешь смеяться.
       Я чуть со стула не слетаю. Кое-как выдавливаю:
       - Обещаю.
       Он, ужасно нервничая, извлекает из кармана какой-то замызганный листок в клеточку, выставляет перед собой, откашливается и начинает с выражением читать:

       - Чего-то, видно, Бог не доглядел,
       Раз личный Демон на одном из моих плеч
       Вдруг захандрил, чихнул и захотел
       Уйти, чтоб лет на сто с ангиной слечь.

       Мол, все его труды - под хвост коту.
       Хоть бы один серьезный грех достался!
       Такую он в отчетах гнет пургу -
       Весь ад честной над ним обхохотался!

       Тут Ангел встрепенулся и сказал,
       Спустив босые ножки с правого плеча,
       Что он вообще-то тоже подустал
       И тоже - Бог простит! - уходит от меня.

       «Не ходишь в церковь», - начал пальцы загибать:
       «Не подаешь ни нищим, ни спасенным.
       Ну, сколько можно путь твой освещать?!
       Не дармовой же свет! Божественный. Казенный».

       И дружно руки сжав в один кулак,
       Один рогатый, а другой святой
       В потусторонний двинули кабак
       По стопк